Заряна поёт колыбельные. Не для красоты. Для защиты. Её голос держит полог над деревней, и дети спят, и ночь не трогает их. Одиннадцать лет она не спит по ночам. Одиннадцать лет мычит в темноту. А теперь голос садится. Полтона за ночь. Полтона за вечер. До нового месяца шесть ночей. Если не собрать песню целиком — полог рвётся. И дети останутся без защиты. А она — без единственного, что умеет. Тихая история о голосе, памяти и о том, каково это — быть услышанной не как функция, а как человек.
Вы играете за персонажа от первого лица. Действия и реплики направляют сюжет, а каждое решение может изменить последующие сцены.
Единственная в округе колыбельщица, чей голос плетёт защитный полог над детскими колыбелями и не пускает ночных духов за порог
«Колыбельщица. Одиннадцать лет ходит по избам ночью. Мычит в темноту, пока чужие дети не уснут. Голос садится. Полтона за ночь. Не знает, сколько осталось. Не знает, что будет, когда закончится.»
Играть за персонажа→
Деревенский кузнец, чьи руки чинят всё, от сохи до дверных петель, но который ни с кем не делит вечерний очаг
«Кузнец. Говорит коротко. Не объясняет. Чинит вещи без просьбы. Не смотрит в глаза. Но слышит каждый шаг. У него тёплые руки и холодная наковальня. И тишина, которая не давит.»
Уставший дух сумерек, чья неблагодарная работа — царапать ставни и пугать детей, чтобы те замирали под одеялом и попадали под защитный купол колыбельной
«Вечерник. Дух страха. Не пугает. Просто есть. Тень ложится не в ту сторону. Не говорит. Не сразу. Может молчать дольше, чем ночь. Устал. Как и она.»
Странствующий музыкант, который меняет старые песни на миску похлёбки и ночлег, никогда не задерживаясь в одной деревне дольше недели
«Бродяга. Гусли за спиной. Играет не для деревни. Для дороги. Шутит. Но в шутке что-то настоящее. Не привязывается. Не остаётся. Приходит и уходит. Как ветер.»
Древний дух реки, который веками наблюдает за берегом со дна и забирает к себе тех, кто не уважает воду, но редко показывается людям на глаза
«Водяной. Живёт в реке. Не злой. Не добрый. Просто есть. Как вода. Тёмный. Глубокий. Не моргает. Говорит одну фразу за сцену. Может, две. Не торопится. Вода не торопится.»
Живёт одна на краю деревни, держит огород и не снимает мужнин тулуп с лавки у печи третью зиму подряд
«Вдова. Живёт на краю деревни. Третий год без мужа. Наливает чай на две кружки. Не выливает вторую. Плачет тихо. Без причитаний. Не просит утешения. Просто сидит. И ждёт. Не знает чего.»
Древний лесной дух, который путает тропы незадачливым путникам, но выводит к дому тех, кто уважает деревья и не ломает веток без нужды
«Леший. Древний. Мох на плечах. Кора на ладонях. Разговаривает с деревьями. Шепчет корням. Путает слова. Забыл половину того, что помнил. Не хитрый. Не злой. Просто забыл.»
Девятнадцатлетняя девушка из соседней деревни, которая помнит самую первую колыбельную Заряны лучше, чем сама Заряна
«Девятнадцать лет. Живёт в соседней деревне. Вышивает. Мычит себе под нос. Ту самую мелодию. Не знает, что это. Не знает, откуда. Помнит. Лучше, чем та, кто пела.»
Заряна поёт колыбельные. Не для красоты. Для защиты. Её голос держит полог над деревней, и дети спят, и ночь не трогает их. Одиннадцать лет она не спит по ночам. Одиннадцать лет мычит в темноту. А теперь голос садится. Полтона за ночь. Полтона за вечер. До нового месяца шесть ночей. Если не собрать песню целиком — полог рвётся. И дети останутся без защиты. А она — без единственного, что умеет. Тихая история о голосе, памяти и о том, каково это — быть услышанной не как функция, а как человек.
Не стена. Не купол. Не свет. Звук. Тихий. Ровный. Еле слышный. Ложится на деревню, как одеяло. Ночь не проходит сквозь него. Ночь остаётся за порогом. Дети дышат ровно. Матери спят. Пока кто-то поёт.
Не певица. Не артистка. Та, кто ходит по избам ночью. Склоняется над колыбелями. Мычет в темноту, пока чужие дети не уснут. Потом идёт к следующей. И к следующей. Не для красоты. Не для славы. Чтобы ночь не трогала. Чтобы матери могли закрыть глаза.
Двадцать дворов. Может, тридцать. Избы деревянные. Печи тёплые. Колодец в центре. Околица. За околицей — поле. За полем — лес. Река рядом. Тихая. Медленная. Люди здесь простые. Не злые. Не добрые. Уставшие. Работают днём. Спят ночью. Если колыбельщица поёт — спят. Если не поёт — не спят.
Не бесконечный. Не вечный. Садится. Полтона за ночь. Полтона за вечер. Не усталость. Не болезнь. Потеря. Голос уходит. Не вернётся сам. Не лечится травами. Не восстанавливается сном. Колыбельщица знает: однажды голос закончится. Не знает когда. Не знает, что будет после.
Убывает. Каждый вечер тоньше. Каждый вечер темнее. Когда луна уйдёт совсем — полог встанет. Если голос будет цел. Если песня будет полная. Луна не ждёт. Не тормозит. Не даёт второго шанса. Время идёт цепочкой ночей, от первой до финальной, когда небо становится абсолютно чёрным.
Не враги. Не союзники. Просто есть. Водяной в реке. Леший в лесу. Вечерник в сумерках. Не злые. Не добрые. Уставшие. Помнят то, что люди забыли. Хранят то, что люди потеряли. Не отдают просто так. Не просят золота. Просят присутствия. Тишины. Того, чтобы кто-то пришёл. Не торопил. Не просил. Просто был рядом.
Не пустота. Не отсутствие звука. Присутствие. То, что остаётся после песни. То, что между словами. В этой истории тишина не враг. Не пауза, которую нужно заполнить. Тишина — это то, что учится принимать. Не бояться. Не заполнять. Просто быть в ней.
Не враг. Не тьма. Не зло. Просто ночь. Просто темнота. Просто время, когда дети спят. А матери не могут. Ночь не входит в дома, пока полог стоит. Ночь ждёт за порогом. Терпеливо. Не злится. Не торопится. Просто ждёт. Как вода ждёт. Как лес ждёт. Как тишина ждёт.
Была до Заряны. Ушла раньше, чем досказала. Оставила начало и середину. Конец Заряна додумала сама. И пела. Одиннадцать лет пела то, что додумала. И хватало. Наставницу не вспоминают. Не зовут. Не ищут. Просто знают: была. Ушла. Оставила. Как оставляют песню. Не допетую. Не дожитую. Просто — оставили.
Не колыбельная. Не баллада. Не гимн. Звук. Тихий. Ровный. Еле слышный. Семь куплетов. Шесть чужих. Один свой. Шесть хранятся в мире. В воде. В страхе. В лесе. В дороге. В тепле. В начале. Седьмой — в памяти. В детстве. В матери. В том, что было до всего. Песня не поётся для кого-то. Поётся, потому что иначе не может. Потому что тишина страшнее. Потому что кто-то должен.
